Просто раньше находилось чем заслониться.
Максим звонил стабильно — каждую субботу ровно в два пополудни. В это время Тарас, как по расписанию, возился во дворе с машиной: то пыль смывал, то коврики вытряхивал. Оксана устраивалась на кухонном подоконнике, поджимала под себя ноги и слушала, как сын вполголоса рассказывает о парах, лабораторных, о Софии, с которой они вместе готовят проекты, о том, как подорожало общежитие во Львове.
— Мам, а ты как? — обязательно спрашивал он.
— Всё нормально, Максим.
— Мам, правда?
— Правда. Борщ варю.
Он делал паузу, тяжёлую и слишком долгую для простого разговора.
— Ну да, — наконец усмехался. — Борщ — это серьёзно.
Он понимал. И она понимала, что он понимает. Но между ними существовал негласный договор — не называть вещи своими именами.
В будние дни, когда Тарас уходил к восьми в офис, Оксана доставала ноутбук и ставила его прямо на кухонный стол. Компьютер был не новый, но работал безотказно — Максим отдал его матери, купив себе более современный. Тарас к технике не притрагивался, презрительно называя её «игрушкой для молодёжи».
Всё началось около семи лет назад и почти случайно. Лариса Петровна, соседка с пятого этажа, бывшая учительница литературы, попросила помочь привести в порядок рукопись. Она десятилетиями писала «в стол» — сказки, небольшие повести, — а когда внуки подросли, решила издать их настоящей книгой. Оксана когда‑то, ещё до рождения Максима, работала корректором в издательстве. Тогда Тарас ещё не возражал против её «беготни по работам».
Она тщательно вычитала текст, исправила стилистические огрехи, расставила акценты. В благодарность Лариса вручила ей пять тысяч гривен и коробку зефира.
— Оксаночка, ты просто спасла меня. Я подруге дам твой номер, можно?
Подруга оказалась владелицей небольшой типографии. Потом появился автор школьных пособий, затем — редакция детского журнала. Через год Оксана уже просматривала по двадцать тысяч знаков ежедневно, сидя дома в халате, с кружкой чая под рукой, пока Тарас в офисе рассказывал коллегам о «моей домохозяйке».
Она зарегистрировала ФЛП — Юлия подсказала, какие бумаги нужны и куда идти. Оплата поступала на расчётный счёт, о существовании которого муж не задумывался. Пароль к банковскому приложению Оксана составила из даты их свадьбы, только цифры поставила в обратном порядке. Тарас мог бы назвать эту дату даже среди ночи, но в таком виде никогда бы её не угадал.
В марте, перебирая антресоли в поисках зимней обуви, чтобы убрать до следующего сезона, Оксана наткнулась на папку. Синюю, с тиснением. Свою.
Красный диплом филологического факультета Киевского университета. В 2006 году Тарас сам убрал его под потолок со словами: «Нечего ему на виду лежать. Всё равно ты не работаешь».
Она опустилась прямо на пол в прихожей, положила папку на колени и раскрыла. Имя — её. Фамилия — девичья. На приложении — её аккуратная подпись и дата защиты, вписанная когда‑то от руки. Оксана провела пальцами по выпуклым буквам и вдруг тихо рассмеялась.
Смех вышел негромким, почти беззвучным. В пустом коридоре он прозвучал странно — как будто не её.
Тем же вечером она открыла банковское приложение и пересчитала накопления. Потом ещё раз — не поверила. И в третий — уже с калькулятором.
На основном счёте лежало четыре миллиона двести тысяч гривен. На накопительном, куда она переводила излишки, — ещё миллион восемьсот.
Шесть миллионов. За семь лет жизни под девизом «сиди дома и не высовывайся».
Их трёхкомнатную квартиру в спальном районе она прикинула по объявлениям: выходило примерно семнадцать миллионов. Половина — восемь с половиной. Оксана закрыла сайт, перевернула телефон экраном вниз и пошла ставить чайник. К своему удивлению, заметила: руки не дрожат. Совсем.
Когда чайник зашумел, она сняла его с плиты — и в ту же секунду щёлкнул замок входной двери.
— Оксан! Есть что-нибудь? Я голодный как волк!
— Сейчас, Тарас.
Она разогрела котлеты, добавила картофель, поставила перед ним тарелку и села напротив. Наблюдала, как он ест — шумно, сосредоточенно, с той же основательностью, с какой делал всё в жизни: работал, брился, отдавал распоряжения. Между третьей и четвёртой котлетой он вдруг поднял на неё взгляд.
