Ключи от чужого загородного дома в пятничный вечер почему‑то казались тяжелее собственных. Оксана сжимала связку в ладони всю дорогу от станции до участка, и металл тихо позвякивал, подстраиваясь под её шаги.
У самой калитки она задержалась. Несколько раз тронула щеколду, будто проверяя, не передумала ли. Подняла взгляд на два окна второго этажа — тёмные, пустые, равнодушные, словно глаза человека, которому давно ничего не снится.
— Ты только воду купи и сразу всё проветри, а то Олег три недели никого не пускал, запах сырости будет, — торопливо наставляла утром Тетяна, впихивая в её сумку бумажный пакет с ключами. Она всегда говорила именно так: быстро, без пауз, словно боялась, что её перебьют или, ещё хуже, внимательно выслушают.
Оксана толкнула калитку. Пружина противно скрипнула — знакомо, почти по‑домашнему, хотя это был не её дом, а тетянин. Её пустили сюда на неделю просто потому, что в офисе уже не могли смотреть на её выцветшее, усталое лицо.
— Вам нужен отдых, Оксана Павловна, — сказала начальница в среду. — Отключите телефон. Побудьте на природе. Честно, я больше не могу на вас смотреть.
Это прозвучало почти как признание в чувствах.
Она прошла по дорожке из старых серых плит. Между ними буйно разрослась трава — будто ей наконец позволили жить, не стесняясь. У крыльца стояла зелёная жестяная лейка с изогнутым носиком — такие продавали ещё в восьмидесятых. И вдруг всплыло детское воспоминание: бабушка учит поливать огурцы не по листьям, а под корень, «как кормят детей — аккуратно и по делу».
На двери висел небольшой медный замок. Оксана повернула ключ — раз, потом ещё — и дверь легко поддалась, так что она едва не шагнула в пустоту.
Внутри пахло сухими травами и чем‑то сладковатым, трудноуловимым. В прихожей на гвоздике висела выгоревшая детская панамка с божьей коровкой — вероятно, Олега. Внук Тетяны проводил здесь всё лето, и, казалось, дом помнил его присутствие лучше, чем хозяйку.
Оксана поставила сумку на табурет и глубоко выдохнула.
Сначала она настежь открыла все окна. Занавески дрогнули и вздохнули, как старые псы во сне. Потом включила чайник. А после вышла в сад, села на деревянную лавку и просидела неподвижно минут двадцать.
«Я одна», — подумала она.
И это не принесло облегчения. Просто за последние полгода впервые выдался час, когда от неё никто ничего не требовал.
Юлия осталась в городе, у мужа. Дочери уже двадцать шесть — её решения матери давно не касаются. Сергей, бывший муж, в январе переехал к Марии. От него в квартире остались запах одеколона на старой замшевой куртке, пустующая полка в ванной и тёмный след на обоях там, где раньше висела гитара.
По Сергею она не скучала. Ей не хватало звуков, которые когда‑то наполняли дом.
В саду щебетали синицы. За соседским забором играло радио — доносились одни гласные, протяжные «а‑а‑а», «у‑у‑у», словно кто‑то заново учился говорить после долгого молчания. Воздух был густым от запаха нагретой древесины и далёкого костра.
Чайник засвистел резко и требовательно, как мальчишка, которого зовут домой.
Оксана вернулась внутрь, заварила чай, нашла в шкафу банку сушёной малины и бросила ложку ягод в кружку. Затем вынесла её на крыльцо и устроилась на верхней ступеньке, положив ладони на колени. Колени оказались неожиданно холодными.
Она набрала Юлию.
— Мам, ты добралась? — голос дочери звучал одновременно встревоженно и занято.
— Да, всё нормально. Дом хороший. Сад запущен, но это пустяки.
— Ты там ешь хоть?
— Я только приехала, Юль.
— Всё равно, смотри, не забывай.
Повисла пауза.
— Мам… ты правда в порядке?
— Да.
— Точно?
— Точно. Иди, у тебя там малыш капризничает, я слышу.
Юлия, как обычно, первой завершила разговор. Оксана ещё долго держала телефон в руке и смотрела на заставку. На фото двухлетняя внучка сидела на этом же крыльце, болтая ногами. Теперь на её месте сидела она сама.
Небо над соснами темнело неторопливо, словно остывающий чай в чашке постепенно меняет цвет. Вдалеке залаяла собака. Оксана допила чай, поднялась, собираясь войти в дом, когда металлическая пружина калитки снова скрипнула.
Она резко обернулась.
У входа стоял мужчина — высокий, худощавый, в тёмной джинсовой рубашке и поношенных кроссовках. В одной руке он держал большую холщовую сумку, в другой — пустое ведро, как у рыбаков из детства.
— Добрый вечер, — произнёс он негромко, не переступая порога. — Вы кто?
— Я Оксана. А вы?
— Я… — он сделал паузу. — Я хозяин.
Она медленно спустилась со ступенек. Кружка осталась на крыльце.
— Хозяин чего?
— Этого дома.
Он повторил это ещё раз, тише, будто проверял, как звучат слова:
— Хозяин этого дома. Дмитро. Могу войти?
Оксана машинально отступила к двери. Пальцы нащупали связку ключей и сжали её так, словно это была рукоять.
— Мне дали этот дом на неделю. Ключи передала подруга. Тетяна.
По его лицу пробежала тень — не злость, скорее усталость, на мгновение изменившая черты.
— Тетяна… Понятно, — тихо сказал он.
Он не сделал ни шага вперёд. Поставил ведро на землю, прислонил сумку к ноге, вынул из кармана помятую бумажку, сверил адрес, затем посмотрел на номер дома и снова на листок, словно допуская ошибку.
— Садовая, сорок три. Всё верно.
— Подождите, — сказала Оксана. — Я сейчас ей позвоню. Останьтесь, пожалуйста, за калиткой.
Он молча кивнул.
Она вошла в дом, оставив дверь открытой — на случай, если он решит сделать что‑то неожиданное. Руки дрожали: она трижды набрала не тот номер. Тетяна не отвечала. Ни со второго раза, ни с третьего. Оксана отправила сообщение: «Срочно перезвони».
Телефон молчал.
Когда она снова вышла, мужчина сидел на лавке у калитки, спиной к дому, глядя вдоль улицы — будто нарочно давая ей время.
— Она не отвечает, — сказала Оксана.
— Не отвечает, — повторил он, не поворачиваясь. — Мне тоже не отвечает. С апреля.
Оксана подошла ближе и остановилась шагах в пяти от него.
