В январе, когда Сергей хлопнул дверью и уехал, она почти три недели жила как в вакууме — ни с кем не разговаривала, кроме Юлии. И тогда дочь сказала фразу, которая застряла занозой. Оксана пыталась её забыть, но слова всё равно возвращались.
«Мам, я понимаю папу. Ты с ним последние годы вообще не разговаривала. Только перечисляла, что купить и что починить».
Тогда это прозвучало как удар. Предательство. Сейчас, сидя на чужом крыльце под густыми звёздами, Оксана вдруг признала: в этом не было предательства — была простая, неудобная правда.
Она действительно перестала говорить с Сергеем. Не потому, что им было нечего обсудить. Просто силы кончились. Дом требовал внимания, бесконечный ремонт, мать, к которой нужно было ездить в Харьков, Юлины выпускные экзамены, работа, отчёты, налоги, счета. День превращался в список задач. И разговор с мужем неизменно оказывался в самом низу — пунктом, до которого никогда не доходили.
А однажды выяснилось, что из его списка она исчезла вовсе.
И вот теперь Оксана поймала себя на мысли: так же, наверное, и Дмитро когда‑то «вычеркнул» свою мать. Не из злости — просто жизнь вытеснила. А потом Тетяна точно так же вычеркнула его.
Она просидела на крыльце ещё долго — пока над верхушками сосен не проступил бледный свет. Луна выплыла из‑за крыши, двор стал серебристым. На втором этаже давно погасло — Дмитро, видимо, лёг. А может, сидел в темноте, глядя в потолок. Это было бы даже естественнее.
Утро наступило неожиданно звонко. В пять прокричал соседский петух. Чуть позже загудела чья‑то косилка. Около семи сверху донёсся тихий скрип — половица отозвалась под чьими‑то шагами.
Дмитро спустился почти бесшумно. На нём была та же джинсовая рубашка, только чистая — из сумки. Волосы влажные: наверное, умылся во дворе, у старого умывальника, как когда‑то в детстве.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
Кофе уже был готов. На столе лежали нарезанный хлеб, сыр, помидоры, привезённые Оксаной, и банка сметаны, найденная в холодильнике.
— Будете завтракать?
— Да. Спасибо.
Он ел неторопливо, аккуратно, будто боялся уронить лишнюю крошку. Оксана смотрела на его руки: крупные, с выступающими венами, с тонким серым шрамом у основания большого пальца. Такие же были у Тетяны. Та всегда прятала ладони в рукавах, когда нервничала.
— Я ещё раз позвоню, — сказала Оксана, беря телефон.
На четвёртом гудке Тетяна ответила.
— Оксан, прости, вчера оставила телефон в машине, мы с Ларисой ездили к Олегу. Ты нормально добралась?
— Да. Тетяна… У меня здесь гость.
— Какой гость?
Оксана подняла глаза на Дмитра. Он перестал жевать.
— Дмитро.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что Оксана даже проверила экран — не оборвался ли звонок. Потом послышался тяжёлый вдох.
— Что он делает у меня дома?
Это не был вопрос — скорее констатация.
— Он приехал поздно вечером. Думал, что дом пуст. Он не знал…
— Ты впустила его?
— Я позволила ему переночевать. Он ехал из Львова.
Голос Тетяны стал тихим, ровным — опасно спокойным.
— Оксан, ты вообще понимаешь, что натворила?
— Пока не совсем, если честно.
— Я выезжаю.
— Тетяна…
— Уже еду.
Связь оборвалась.
Оксана ещё несколько секунд держала телефон у уха, слушая короткие гудки. Дмитро допил кофе и поставил чашку.
— Она приедет, — сказала Оксана.
— Понимаю.
— Может, вам лучше уехать до её приезда?
Он покачал головой.
— Если сейчас уйду, это будет окончательно. Навсегда. Вы же это понимаете.
Она внимательно посмотрела на него и медленно кивнула.
Следующие два часа тянулись бесконечно.
Дмитро не сидел сложа руки. В сарае он отыскал молоток и коробку с гвоздями, выровнял покосившуюся доску в заборе, закрепил отставший плинтус на крыльце. Работал спокойно, сосредоточенно. Оксана наблюдала с верхней ступеньки, подтянув ноги под себя.
— Вы всё лето здесь проводили? — спросила она.
— Почти каждое, — ответил он, не оборачиваясь. — Пока не уехал.
— А потом?
— Потом приезжал по выходным, когда мама ещё была жива. У неё всегда находился список: крышу подлатать, розетку поменять, смородину обрезать. Тетяна смеялась, говорила, что я у неё бесплатная рабочая сила.
— А Тетяна?
Он чуть улыбнулся.
— Она варенье варила.
Сказано было без горечи — с мягкостью.
— И сейчас варит?
— Не знаю. Наверное. У мамы был большой медный таз — мы привезли его с базы, когда она ещё преподавала. В нём варенье получалось особенное. Тетяна училась на этой кухне.
Оксана оглядела старую электрическую плиту с двумя конфорками. На ней лежало почерневшее чугунное кольцо.
— Тот медный таз… он здесь?
Дмитро выпрямился, потёр поясницу.
— Должен быть в сарае, на верхней полке.
Ближе к полудню у калитки затормозила машина. Хлопнула дверца. По каменной дорожке быстро застучали шаги.
Тетяна вошла в сад, протиснувшись в приоткрытую калитку. Спортивные брюки, белая футболка, волосы стянуты в хвост. Лицо бледное, почти синеватое.
Она остановилась посреди двора и увидела Дмитра.
Он аккуратно положил молоток в ящик, поставил его на землю и сделал шаг вперёд — но тут же замер.
— Здравствуй, Тетяна.
Она не ответила. Сначала посмотрела на Оксану.
— Ты выйди, — сказала она.
— Тетяна…
— Пожалуйста. Мне нужно поговорить с ним одной.
Оксана поднялась, задержала взгляд на Дмитре. Он едва заметно кивнул: всё в порядке. Она вошла в дом, прикрыла дверь и встала у кухонного окна.
Голоса сначала были тихими. Потом Тетяну словно прорвало. Сквозь приоткрытую створку доносились обрывки:
— Где ты был?.. Где ты был, когда она лежала здесь?.. Я одна… всё одна…
Потом — тишина. Долгая, вязкая.
И наконец голос Дмитра:
— Тетяна… я знаю.
Снова пауза.
Оксана включила чайник — не из желания выпить чаю, а чтобы занять руки.
Через минуту дверь распахнулась. В дом вошла Тетяна. Одна. Лицо её было мокрым — не так, как после обычных слёз, а будто она только что вспомнила, как вообще плачут.
— Где он? — спросила она глухо.
— В саду.
— Я сказала ему уехать.
