Тетяна опустилась на табурет так, будто у неё внезапно подкосились ноги. Она не стала складывать руки под голову — просто прижалась щекой к холодной поверхности стола и замерла. Так и сидела, неподвижно, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя.
Оксана не вмешивалась. Стояла у окна, глядя в сад, где между ветками старой яблони темнела фигура Дмитра.
— Оксан… — глухо произнесла Тетяна, не поднимаясь. — Ты ведь считаешь меня глупой, да?
— Нет, — тихо ответила та. — Я так не думаю.
— А я не могу иначе. Я не способна его простить. Десять лет я тянула всё одна. Маму. Потом отца. Дом. А он жил себе во Львове, со своей новой семьёй, с сыном. А я здесь. Всегда здесь.
— Я понимаю…
— Не понимаешь! — Тетяна резко подняла голову. Глаза её покраснели, но в них было что‑то почти девичье, беззащитное. — Ты не знаешь, как это — когда мама каждую ночь зовёт его по имени. Снова и снова. А он не приезжает. И ты сидишь рядом. Сначала злишься на него. Потом на неё. Потом на себя. А она всё равно зовёт.
Оксана молчала.
— И бывало, — продолжила Тетяна тише, — я даже обнять её не могла. Потому что она не меня звала. Его. Всегда его.
Оксана подошла ближе и села напротив. Под столом их колени почти соприкоснулись.
— Тетяна…
— Что?
— Я пять лет прожила с Сергеем и не сказала ему ни одной по‑настоящему важной вещи.
Та посмотрела непонимающе.
— Мы жили в одной квартире, делили кухню, кровать, утро. А я молчала о главном. Потом он ушёл. И только тогда до меня дошло, что за эти годы он десятки раз пытался достучаться. А я будто оглохла. Теперь уже ничего не вернуть. Не потому что он с другой. А потому что те пять лет исчезли. Их больше нет.
— Но при чём здесь…
— При том, что у тебя ещё есть время. Он стоит в саду. Ему пятьдесят пять. Волосы седые. Ночью он в своей детской комнате не спал — я слышала, как он до рассвета ходил по полу. Он не чужой тебе, Тетяна.
— Он стал чужим.
— Нет. Он стал виноватым. Это разные вещи.
Тетяна долго смотрела на неё, словно примеряя эту мысль к себе.
— Я ему всё высказала.
— Ты сказала, что тебе больно. Но это не всё.
— А что ещё нужно?
— Сказать, что ты ждала его все эти годы.
Тетяна закрыла лицо ладонями. Плечи её едва заметно вздрагивали. Минуты тянулись медленно. Оксана не трогала её.
За окном Дмитро стоял у яблони и смотрел на дом. Не делал ни шага вперёд. Просто ждал.
Наконец Тетяна поднялась, вытерла лицо рукавом.
— Потом нальёшь мне чаю. Крепкого.
И вышла в сад.
Оксана осталась в кухне. Поставила чайник, достала банку вишнёвого варенья, которую накануне сунула ей соседка. Нашла три кружки. Среди них — белую, со сколотым краем.
Через окно она увидела, как брат с сестрой стоят под яблоней. Дерево было старое, наклонившееся к забору, но на концах веток уже держались маленькие зелёные завязи.
Дмитро что‑то показал у основания ствола. Тетяна присела, коснулась земли. Он тоже присел рядом. Двое взрослых людей, уже немолодых, молча разглядывали корни дерева, которое их отец посадил в пятьдесят шестом.
Оксана отвернулась — ей показалось, что это слишком личное.
Когда чайник закипел, она уже раскладывала ложки.
Минут через сорок они вошли. Без слов. У Тетяны глаза припухли, у Дмитра лицо стало строгим, собранным.
— Садитесь, — сказала Оксана. — Чай готов. С вишней.
Они устроились за столом. Тетяна — напротив брата. Дмитро взял именно ту белую кружку.
Она заметила это и на мгновение замерла.
— Помнишь её? — спросил он.
— Конечно.
— Мама пила из неё до самого конца.
— Я каждый вечер её мыла, — ответила Тетяна.
Эти слова прозвучали тяжело, как признание.
Дмитро ничего не сказал. Просто положил ладонь на стол. Спустя долгую паузу Тетяна опустила свою рядом. Не поверх, не сжимая — лишь так, чтобы мизинцы слегка соприкасались.
Оксана разлила чай. Пар поднимался ровными струйками.
Они сидели долго. Говорили о разном — о Олеге, который осенью пойдёт в первый класс. Об Иване, уже студенте. О том, что яблоню нужно побелить — на коре завелись жучки. О крыше, которую, похоже, придётся перекрывать в следующем году.
О маме не говорили. Но её присутствие ощущалось почти физически — будто четвёртый стул у окна был занят. И в этой кухне ей, наверное, впервые за много лет стало спокойно: сын и дочь рядом, их руки на одном столе.
К вечеру Дмитро засобирался.
— В субботу приеду, если ты будешь дома, — сказал он.
— Я отдам тебе ключи, — ответила Тетяна, когда они с Оксаной вышли к калитке. — Обе связки. Здесь твоя комната. Твой сад. Приезжай.
Он посмотрел на дом, на окно второго этажа, на дорожку.
— Приеду, — повторил он. — Если ты будешь.
— Буду.
Калитка скрипнула привычно. Он шагнул за неё, потом обернулся.
— Оксана… спасибо.
— За что?
— За кипяток.
Он улыбнулся краешком губ и пошёл по Садовой улице к остановке. Они стояли, пока его высокая фигура не скрылась за поворотом.
Тетяна первой нарушила тишину:
— Оставайся. Я тебя не гоню.
— Поживу ещё немного.
— Поживи, Оксана. Здесь хорошо.
Они вернулись в сад. Вечерний воздух пах тёплой травой, нагретой древесиной и чем‑то сладковатым.
Теперь Оксана поняла — это яблоня. Та самая, с мелкими зелёными завязями.
Она подошла ближе, приложила ладонь к шершавой коре. Та была тёплой — как рука, которая больше не кажется чужой.
«Надо завтра позвонить Юлии», — подумала она. Не спрашивать, поела ли. А просто рассказать, как у неё самой дела.
Оксана сняла с пояса связку ключей, повертела в пальцах и положила их на кухонный подоконник, с внутренней стороны. Словно они наконец прибыли туда, куда предназначались.
