— Кем вы ей приходитесь? — спросила Оксана, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он повернул голову. Теперь она разглядела его как следует. Лет пятьдесят с небольшим, может, пятьдесят пять. Седые пряди начинались почти от самого лба и тянулись к вискам аккуратной полосой. На левой щеке, чуть выше скулы, виднелся старый рубец — тонкий, изогнутый, будто неловко поставленная запятая. У Тетяны был похожий след, только у виска. Оксана замечала его сотни раз — и ни разу не решилась спросить, откуда он.
— Я её брат, — произнёс мужчина. — Старший.
На мгновение ей показалось, что всё это — нелепая фантазия: и этот человек, и ведро у ног, и совпадающий шрам. Слишком складно, словно из чужого рассказа. Но он стоял перед ней — живой, измученный, в запылённых кроссовках и с лицом человека, который, похоже, давно нормально не ел.
— Где вы собираетесь ночевать? — неожиданно для себя спросила она.
— В беседке. Там раньше диван был. Если Тетяна его не выбросила. Переживу. Утром уеду, не беспокойтесь.
— Там сыро по ночам.
— Мне не привыкать.
Она всмотрелась в него внимательнее. Это было не сострадание. Скорее, узнавание. Он держался так, будто давно освоил искусство быть лишним: не мешать, не занимать лишнего пространства, не требовать к себе внимания.
— Нет, — тихо сказала Оксана. — Так не пойдёт.
Она провела его в дом. Он шагал осторожно, задерживаясь на каждом пороге, словно ждал разрешения переступить дальше.
— Проходите на кухню. Чай будете? Сахар?
— Сахар. Две ложки, если можно.
— Есть ещё сушёная малина.
— Малина — это хорошо. Мама всегда так заваривала, когда мы простужались.
Он опустился на табурет. Тот скрипнул, и мужчина автоматически поджал одну ногу — так, будто сидел здесь не впервые.
Оксана достала вторую чашку — простую белую, с маленьким сколом по краю. Он взял её, повертел в пальцах, задержался взглядом на щербинке. На щеке у него дрогнула мышца.
— Это моя чашка, — почти шёпотом произнёс он.
— В каком смысле — ваша?
— Я подарил её маме. Лет сорок назад. Мне было пятнадцать, в школе на трудах задали сделать подарок. Денег не было, пошёл в сельский магазин, купил самую дешёвую. Она потом всю жизнь пила из неё.
Он поднёс чашку к губам и сделал глоток — но она ещё была пустой. Он даже не заметил этого.
— Тетяна обо мне что-нибудь говорила? — спросил он, не поднимая глаз.
— Однажды упомянула, что у неё есть брат. Сказала, что живёт далеко. И всё.
— Уже спасибо.
Они помолчали. Оксана налила кипяток сначала ему, потом себе, бросила в каждую чашку по ложке малины. В кухне разлился густой тёплый запах — как от старого шерстяного пледа.
— В девяносто девятом я уехал на север, — начал он, глядя в тёмную воду. — Здесь работы не было. А во Львове устроился на комбинат мастером. Платили стабильно. Деньги семье отправлял.
Он говорил коротко, рублено.
— Сначала приезжал пару раз в год. Потом реже. Жена там родила сына — Ивана. Он рос, школа, потом университет. А мама здесь всё слабела. Сердце сначала прихватывало понемногу, потом серьёзно. Тетяна таскала её по больницам. Я переводил деньги.
— А самому приехать? — осторожно спросила Оксана.
— Не получалось.
Слова прозвучали спокойно, но в голосе чувствовалось что‑то выученное, как будто он повторял эту фразу уже сотый раз — и так и не сумел поверить в неё.
— Из-за работы?
— Работа… да. И не только. — Он помедлил. — Я боялся, Оксана. Боялся увидеть её другой. Я помнил маму сильной. Она сама печь выкладывала. Руки — как у кузнеца.
— Когда вы виделись в последний раз?
— В семнадцатом. На Пасху. Она ещё ходила сама. Потом слегла. А в марте двадцатого её не стало. А я в это время сидел во Львове, в своей двухкомнатной, и всё откладывал билет.
Он умолк. Оксана тоже.
За окном в сетку бился комар. Наверху что‑то тихо скрипнуло — хотя там никого не было. Старые дома умеют вздыхать сами по себе, словно вспоминают шаги тех, кто когда‑то ходил по этим половицам.
— Тетяна всё взяла на себя, — продолжил он уже тише. — Больницу, документы, поминки. Я приехал только к сороковинам. На три дня. Она мне ни слова упрёка не сказала. Просто смотрела будто сквозь меня. Тогда я понял — между нами что‑то оборвалось.
— Навсегда? — спросила Оксана.
— Похоже на то.
Он отпил слишком большой глоток, обжёгся, но даже не поморщился.
— Два года не писал ей. Потом решил — нельзя так. В апреле вернулся в Киев. Иван здесь учится, у него уже семья, ребёнок. Я подумал: съезжу на дачу, посмотрю, что с домом. У мамы сад был… яблоня старая, «белый налив». Отец её посадил в пятьдесят шестом. Я помню её совсем тонкой. Думал — высохла уже.
— Яблоня жива, — сказала Оксана. — Кора потрескалась, но почки набухают.
Его губы чуть дрогнули, но он сделал вид, что не услышал.
Она подошла к окну. На улице было совсем темно. Фонарей на Садовой не ставили, лишь кое‑где в домах светились окна. Где‑то поблизости на ветру позвякивало железо.
— Вы останетесь здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — На втором этаже есть свободная комната.
— Не стоит…
— Стоит. В Киев вы доберётесь глубокой ночью. А завтра я снова попробую дозвониться Тетяне. Если она не приедет, будем решать вдвоём.
Он не спорил и не благодарил. Просто поднялся, взял сумку и последовал за ней.
Комната под крышей была маленькой, с наклонным потолком. Железная кровать, старый клетчатый плед, над изголовьем — узкая полка с книгами. Оксана щёлкнула выключателем. Мужчина замер на пороге, глядя на полку.
— Это была моя комната, — тихо сказал он. — Когда приезжал, жил здесь.
— Значит, всё по‑старому, — ответила она и вышла.
Спустившись вниз, Оксана вымыла обе чашки и аккуратно поставила их сушиться. Белую, со сколом, положила отдельно, на чистую тряпку.
Потом вышла на крыльцо. Ночь стояла тёплая. Над верхушками сосен висели крупные звёзды — в городе таких не увидишь.
Оксана сидела, обняв себя за плечи, и думала о Сергее.
