Олег медленно взял листок, который я держала перед ним. Бумага чуть дрожала, но голос мой оставался ровным.
— Я в четверг специально ездила в МФЦ, — произнесла я спокойно. — Вот выписка. Владелец — Оксана Павловна Кречетова. Один собственник. Квартира оформлена в две тысячи восемнадцатом. Ещё до нашей свадьбы.
Он пробежал глазами строки, будто видел их впервые, хотя разговор об этом уже случался.
— Оксан… но она же сейчас на улице. Там минус восемнадцать.
— У неё есть мобильный, — ответила я. — Может вызвать такси, снять номер в гостинице, позвонить подругам. Это взрослая женщина, которая продала своё жильё и решила без предупреждения поселиться у меня. Не спросив.
Снаружи Татьяна продолжала барабанить в дверь.
— Я сейчас полицию вызову! Ты не имеешь права меня не пускать!
Я подошла вплотную и сказала громко, чтобы каждое слово было слышно:
— Татьяна, дом принадлежит мне. Ты здесь не зарегистрирована. Если приедет полиция — они это подтвердят. И я тоже могу их вызвать. За попытку проникновения.
Наступила пауза. Секунд пять — ни звука. Потом голос стал тише:
— Оксана, ну впусти хотя бы Ивана. Он же замёрз.
Меня будто кольнуло. Девятнадцатилетний парень, стоит на морозе. Он-то ни при чём.
Но в памяти всплыли пятьдесят три дня прошлых «гостей». Восемьдесят тысяч гривен на продукты. Поломанная полка в ванной. Розовое полотенце в моей спальне. Фраза «семейный дом». И постоянное: «Олег достоин большего».
Я выдохнула.
— Иван может зайти погреться. Один. Без чемоданов. На тридцать минут.
Я приоткрыла дверь. Татьяна тут же рванулась вперёд, но я выставила ладонь.
— Только Иван.
Она отшатнулась, будто её ударили.
— Ты что творишь? Я сестра твоего мужа!
— А ты ещё и человек, который четыре года приезжает сюда как к себе домой, питается за мой счёт, спит на моём белье и ни разу даже спасибо не сказала. Ни гривны не вложила. Теперь продала квартиру и решила окончательно перебраться ко мне — с тремя чемоданами и без единого слова согласования. И считаешь, что я обязана открыть?
Она застыла. Лак на её ногтях блестел на морозе, руки бессильно опустились. За все эти годы я впервые увидела её растерянной.
Иван прошёл внутрь. Сел на кухне, я поставила перед ним кружку с горячим чаем. Он долго молчал, потом тихо произнёс:
— Тёть Оксан, я правда не знал. Мама сказала, что всё уже решено.
— Понимаю. Это не твоя ответственность.
Олег стоял в комнате, глядя в пол. Он не вышел поддержать сестру. Не открыл дверь. Но и ко мне не подошёл.
Через полчаса я вынесла на крыльцо все три чемодана — аккуратно, один к другому. Татьяна уже сидела в такси, видимо, вызвала его, пока ждала. Иван молча погрузил вещи в багажник.
Я закрыла дверь и повернула щеколду. Прислонилась спиной к стене.
В доме стояла тишина. Только кухонные часы отсчитывали секунды, да тесто, поставленное утром, медленно поднималось под полотенцем.
Я вернулась на кухню, аккуратно накрыла миску. И вдруг заметила: руки не дрожат. Впервые за четыре года — ни тени дрожи.
Прошло три недели. Первую Олег провёл у матери. Я не звонила, не уговаривала. На восьмой день он вернулся — тихо разулся, прошёл в гостиную и сел. Я поставила перед ним чай.
— Ты всё ещё сердишься? — спросил он после паузы.
— Я не сержусь. Я просто обозначила границу.
Он кивнул. На этом разговор закончился.
Татьяна сняла комнату в городе — двенадцать тысяч гривен в месяц. Значит, средства всё-таки были. Иван живёт с ней. В семейном чате, который я читаю, но не комментирую, она называет меня «змеёй» и рассказывает, как я «выставила родню на мороз». Часть родственников ей сочувствует. Остальные предпочитают молчать.
Иногда соседка Людмила пишет мне: «Оксана, а правда, что Татьяна собирается заявление подавать?» Не знаю. Возможно. Только писать ей не о чем — это мой дом, и решение было моим.
Сейчас я сижу в своей швейной комнате. Машинка тихо стрекочет. За окном февральский снег. На двери новый замок, щеколда надёжная.
Спокойно.
И всё же думаю: могла ли я поступить мягче? Впустить на ночь, обсудить утром, помочь найти жильё? Или, если бы тогда открыла шире, она бы уже не ушла?
Скажите честно — я переборщила, когда не пустила её? Или правильно сделала, что наконец провела черту?
