…и тихо выдохнул:
— Не обращай внимания. Просто иди вперёд.
Судья — сухощёкая женщина с потухшим, уставшим взглядом — объявила начало заседания. Представитель матери, как позже выяснилось, оплаченный Тарасом из тех самых похищенных средств, заговорил напористо и громко. Он расписывал «неприкосновенность материнской любви» и уверял, что Олена Викторовна якобы не разобралась в деталях перевода, полагая, будто речь идёт о её личных накоплениях, которые дочь пообещала передать.
— Подсудимая, — перебила его судья, глядя поверх очков, — вам было известно, что деньги предназначались для лечения внучки?
Мать прижала к лицу платок, театрально всхлипнув:
— Ваша честь… я растерялась. Тарас сказал, что Оксана не против. Что это общие семейные средства… Я ведь мать, у нас всегда всё было вместе… Я хотела помочь. Ему угрожали…
Мой адвокат поднялся и попросил включить аудиозапись. Ту самую, которую я сделала, когда пришла к ней поговорить.
Из динамиков прозвучал её голос:
«…Ты ещё молодая, заработаешь. А Тарас один. Если я ему не подставлю плечо, кто это сделает? Ты всегда была скупой, Оксана… Для тебя бумажки дороже брата!»
В зале стало так тихо, что было слышно, как кто‑то нервно кашлянул. Лариса, ещё минуту назад демонстративно вытирающая слёзы в первом ряду, медленно опустила платок.
— И это не всё, — продолжил мой защитник. — Мы ходатайствуем о признании недействительным договора дарения доли квартиры, оформленного на Тараса на следующий день после исчезновения средств. Очевидно, что сделка совершена с целью укрыть имущество от возможного ареста.
Мать вскочила:
— Это моя квартира! Я её заработала! Вы не смеете!
— Жильё приобреталось в браке с отцом Оксаны, — спокойно парировал адвокат. — Дочь имеет законную долю, от которой не отказывалась. Мы требуем её выделения и последующей реализации недвижимости для компенсации ущерба.
Во время перерыва она настигла меня в туалете. Лицо расплылось от потёкшей туши, губы дрожали.
— Оксана, остановись. Я перепишу на тебя всё. Сейчас же. Пойдём к нотариусу. Только отзови заявление на Тараса. Его посадят! У него уже условный срок за те схемы с машинами — теперь дадут реальный!
Я смотрела на неё и вдруг отчётливо поняла: она всё ещё торгуется. Даже теперь для неё главное — спасти сына, а квартиру использовать как разменную монету.
— Если жильё станет моим, Соломия получит операцию, — сказала я ровно. — Но Тарас должен понести ответственность.
— Тогда ничего не подпишу! — сорвалась она на визг. — Будем судиться годами! Твоя Соломия вырастет и возненавидит тебя за то, что мать до гроба довела! Я лучше сожгу квартиру, чем отдам тебе!
И в тот момент я осознала: выбора у меня нет. Согласись я на её условия — Тарас выйдет сухим из воды и через пару месяцев снова влезет в долги. Откажусь — рискую здоровьем дочери.
— Ладно, — тихо произнесла я. — Едем к нотариусу.
Мы оформили бумаги. Мать передала мне все права на квартиру, а я официально отказалась от претензий к ней и не стала упоминать брата в некоторых эпизодах. С юридической точки зрения это было сомнительное соглашение, но оно дало мне главное — средства. Я срочно выставила жильё на продажу. Риелторы сбили цену до минимума, однако полученной суммы хватило на операцию и первый курс реабилитации.
Олене я купила крохотную комнату в коммуналке — на остатки денег. Это был мой последний долг как дочери. Благодарности я не услышала. Переезжая, она вынесла всё — от мебели до старых занавесок, оставив после себя пустые стены.
Тарас объявился спустя неделю после того, как дело закрыли «за примирением сторон». Он заявился к матери в её тесную комнатушку и первым делом спросил:
— Мам, а где деньги от продажи? Нам же дальше как‑то жить надо.
В последний раз я видела их месяц назад. Я возвращалась с Соломией из клиники. Она шла сама — медленно, прихрамывая, крепко держась за мою руку, но без коляски. Для нас это было чудо.
На остановке стояли мать и Тарас. Она заметила внучку. В её глазах на секунду что‑то мелькнуло — будто воспоминание о прежней нежности. Она сделала шаг к нам, но Тарас дёрнул её за рукав:
— Мам, ты чего? Пошли, магазин скоро закроется.
И она подчинилась. Даже не обернулась.
Я крепче сжала ладонь дочери и повернула в другую сторону. У Соломии впереди — долгий путь к полноценной жизни. У меня — существование без «семьи», которая едва не уничтожила наше будущее.
И, как ни странно, это оказалось лучшим решением, которое я когда‑либо принимала.
В сети меня называли чудовищем. Родня вычеркнула мой номер из телефонов. Но каждый раз, когда по коридору раздаётся быстрый топот Соломии, я точно знаю: я поступила правильно.
Родить — ещё не значит стать матерью. Настоящая мать — та, кто встанет щитом. А так называемая «святая» родительская любовь порой оказывается самым опасным ядом. И единственное противоядие от него — полная дистанция.
