Я замерла у входа в собственную квартиру, не в силах понять, что происходит. Ключ, который я по привычке вставила в скважину, беспомощно проворачивался, не цепляя механизм. Изнутри доносились приглушённые голоса, чей‑то смешок и характерный звон тарелок. Моих тарелок.
— Мама, открой, это я! — крикнула я и постучала сильнее, решив, что замок просто заело.
Шум мгновенно стих. Послышались тяжёлые, неторопливые шаги Галины Петровны. Дверь приоткрылась на узкую щель — ровно настолько, чтобы я увидела её взгляд: холодный, с примесью плохо скрываемого злорадства.
— А, явилась, — протянула она, не делая ни малейшего движения, чтобы впустить меня. — Мы тебя, вообще-то, к вечеру ожидали.
— Почему замок не открывается? Что вы с ним сделали? — я попыталась пройти внутрь, но свекровь загородила проход, упершись рукой в косяк.
— С какой стати тебе нужен ключ от чужого жилья, Оксана? — усмехнулась она. От этих слов внутри у меня всё оборвалось. — Мы с сыном обсудили и решили, что больше ютиться не будем. У моей дочери Любови сейчас непростой период: муж, двое детей — им куда важнее иметь крышу над головой. А ты молодая, съездишь к матери в село, проветришься.
Мне показалось, что пол уходит из-под ног. Эту квартиру мы приобретали вместе с Олегом. Да, первоначальный взнос внесли его родители, но последние четыре года ипотеку мы тянули вдвоём. Я отдавала туда каждую премию, каждую лишнюю гривну, экономила на себе.
— Как это «чужого»? — голос сорвался. — Олег! Выйди сюда и объясни, что здесь происходит!
Он появился из кухни не сразу. Шёл медленно, будто надеялся, что всё рассосётся само. В руках — кружка, которую я подарила ему на годовщину. В глаза он мне так и не посмотрел.
— Оксана, не устраивай сцену на весь подъезд, — тихо произнёс он. — Мама права. Любовь — родная кровь. А у нас с тобой в последнее время одни ссоры. Мама оформила дарственную на сестру. По бумагам квартира изначально была записана на неё, просто нам об этом не говорили.
Я смотрела на человека, с которым строила планы, делила постель и мечты, и не узнавала его. Он стоял спокойно, словно речь шла о чём-то постороннем, а не о том, что меня выставляют за дверь.
— А Данило? Где мой сын? — я рванулась вперёд, но Галина Петровна резко вытянула руку, перекрывая путь.
— Мальчик останется здесь. С отцом и родной тёткой, — отрезала она. — У тебя ни нормального жилья, ни приличной работы. Сидишь в офисе, копейки считаешь. Суд всё равно будет на нашей стороне. Так что собирайся и уходи по-хорошему. Твои вещи уже у лифта.
Я машинально обернулась. В полутёмном углу подъезда стояли три огромных чёрных пакета. В одном из них виднелся край моего любимого пледа. В этих мешках была упакована вся моя жизнь.
— Вы не можете так поступить… Это незаконно… Я тоже вкладывала деньги, — прошептала я, чувствуя, как слёзы обжигают щёки.
— Права ей подавай, — хмыкнула свекровь. — В этой квартире ты никто. Документы вчера переоформили на Любовь, ключи у нас. Будешь скандалить — вызову полицию. Скажем, что ты неадекватна и вредишь ребёнку.
Дверь захлопнулась перед самым моим лицом. Я осталась одна — в пустом подъезде, среди мусорных пакетов с собственными вещами. В голове стучала одна мысль: они отняли не только стены, они пытаются отнять у меня сына.
Но Галина Петровна просчиталась в одном. Она была уверена, что я сломаюсь, соберу свои мешки и уеду к матери, чтобы рыдать там ночами. Она не учла, что ради своего ребёнка я способна пойти гораздо дальше, чем они могут себе представить.
