Она глядела на меня так, будто я сказал нечто странное.
— Олег, мы ведь взрослые люди, — произнесла Оксана почти назидательно. — Мы не на войне. Ты же не из тех, кто копит злость или строит планы мести. Это на тебя совсем не похоже.
«Не похоже». Забавно. Она была уверена, что знает меня наизусть. Или ей просто хотелось так думать.
— И потом, — добавила она тише, — ты ведь один живёшь. Зачем тебе дача? Чтобы сидеть там в одиночку и предаваться тоске?
— Тоске? — переспросил я.
— Ну… вспоминать прошлое, жалеть себя. Ты всегда был немного отстранённым. Как будто живёшь в стороне от всех.
— Значит, именно таким ты меня и видишь?
Повисло напряжённое молчание. Тарас закашлялся, словно решил вмешаться.
— Слушай, — неловко начал он, — если тебе неудобно, мы поищем другой вариант. Оксана просто подумала…
— Я не возражаю.
Они одновременно вскинули головы.
— Правда? — не поверила она.
— Абсолютно.
Я подошёл к комоду, выдвинул ящик. Связка лежала там же, где я её оставил: тяжёлые ключи с деревянным брелоком в форме домика. Отец вырезал его много лет назад, ещё до того, как руки стали подводить.
— Держи. Большой — от ворот, средний — входной, маленький — от сарая. Вода из скважины, насос исправен. Свет включается в щитке за дверью — там рубильник, разберётесь.
Оксана приняла связку осторожно, будто опасалась, что металл обожжёт пальцы.
— Олег… спасибо. Честно, я не думала…
— Что я соглашусь так легко?
Я пожал плечами.
— Ты сама сказала: мы взрослые.
Она смотрела на меня внимательно, почти настороженно, словно пыталась понять, нет ли подвоха. Но спрашивать не стала — то ли гордость не позволила, то ли решила, что и так всё ясно.
— В субботу поедем, — сообщила она. — Через пару недель вернём.
— Не спешите. Отдыхайте спокойно.
Тарас уже стоял у двери, готовый к отступлению. Оксана поднялась, поправила платье.
— Олег… ты вообще как?
— Нормально.
— Никого не встретил?
— Это принципиально?
Она чуть улыбнулась.
— Просто любопытно.
— Тогда нет. Но одному мне вполне комфортно.
Она кивнула — в её взгляде промелькнуло что‑то неопределённое: то ли облегчение, то ли досада.
— Ладно. Пока.
— Пока, Оксана.
Дверь тихо закрылась. Я ещё некоторое время стоял в прихожей, разглядывая деревянный пол, который сам циклевал прошлой весной. Затем достал телефон и набрал номер.
— Владимир? Привет, это Олег, сосед. Скажи, ты в выходные на участке будешь?
С Владимиром всё началось прошлой весной.
Старый сосед, Петро Семёнович — бывший профессор истории, — продал свой дом в марте. Ему исполнилось восемьдесят два, дочь настояла на переезде к ней в Полтаву. Он долго сомневался, но в итоге уступил. Участок выставили на продажу, и покупатель нашёлся довольно быстро.
Я приехал в мае: нужно было разобрать теплицу после зимы, проверить крышу, осмотреть яблони. Вышел за калитку — и замер.
На месте аккуратного профессорского сада красовалось нечто, больше похожее на мини‑хозяйство.
Новый владелец — крепкий мужчина лет пятидесяти пяти с широкими ладонями и прищуром человека, который всегда что‑то прикидывает, — прибивал к забору табличку: «ОСТОРОЖНО! ЗЛЫЕ СОБАКИ!» За оградой действительно маячили три кавказские овчарки — каждая размером почти с телёнка.
— Приветствую, сосед! — гаркнул он, заметив меня. — Я Владимир! Из Сум приехали! Решили к земле поближе перебраться! В городе дышать нечем, люди злые, все куда‑то мчатся! А тут — простор! Воздух! Птички!
Он говорил без остановки, и при этом молоток в его руке не умолкал: удар — слово, удар — фраза.
— Олег, — представился я.
— Отличное имя! Коротко и звучно! — расхохотался Владимир. — Слушай, Олег, ты не возражаешь, если я пасеку поставлю? Ульев пятнадцать, может, двадцать. Свой мёд — это же клад! Тебе банку занесу. Или две!
Я перевёл взгляд на наш общий забор. Невысокий, деревянный — ещё Петро Семёнович ставил в семидесятых.
— Пасеку — прямо у границы?
— Да пчёлы умные, они соседей не трогают! Ну… почти! — подмигнул он.
Это было только начало.
К июню во дворе появился петух — с гребнем, как алый флаг, и голосом, способным разбудить мёртвого. Он начинал орать ровно в четыре утра. Не позже, не раньше — будто по будильнику. И делал это с таким энтузиазмом, словно от его крика зависела судьба мира.
— Это Маркиз! — гордо сообщил Владимир. — Породистый! Из Житомира привёз! Слышал, какой тембр?
Слышал. И не только я — уверен, половина посёлка просыпалась вместе со мной.
А в июле приехала Надежда — жена Владимира. И с ней — корова по кличке Зорька.
Надежда окончательно закрыла дела в Сумах, продала квартиру и сразу взялась за хозяйство. Женщина крепкая, лет пятидесяти, с громким голосом и взглядом, от которого ничего не ускользало.
Корову она привезла с собой — «настоящую, сумскую, не чета вашим подмосковным», как она выразилась в первый же день, облокотившись на забор и внимательно оглядывая окрестности. И тогда я ещё не знал, что с её появлением наша тихая дачная жизнь изменится окончательно.
