Я аккуратно опустила торт на столешницу и отступила на полшага, чтобы посмотреть со стороны.
Двадцать пять. Белые мастичные цифры лежали поверх тёмной шоколадной глазури. На этот торт у меня ушло трое суток. Бисквиты, прослойка, крем, ровные края. Ролики на Ютубе крутились у меня почти без остановки, а руки были в муке едва ли не до локтей. Первый бисквит не поднялся, и в час ночи мне пришлось начинать заново — в старом халате, домашних тапочках и с таким упрямством, будто от этого зависела вся моя жизнь.
Кухня пропиталась запахом ванили и растопленного масла. За стеклом уже сгущались сумерки. Май выдался промозглым, ветреным, совсем не похожим на весну. Я разложила по кругу восемнадцать тарелок, рядом положила восемнадцать салфеток, каждую сложила треугольником. На продукты, украшения и новое платье ушло сорок семь тысяч. Платье было тёмно-синее, с аккуратным вырезом лодочкой. Утром я надела его и целую минуту стояла перед зеркалом, внимательно разглядывая своё отражение. Пятьдесят три. Седые пряди у висков уже не спрячешь. Зато спина всё ещё прямая, и платье сидит так, как надо.
Андрей позвонил ровно в шесть.
— Я задержусь. Совещание.
Совещание. Уже третье за эту неделю. А если считать с начала месяца — десятое. Я ведь считала. Последние полгода у него стабильно случалось по три, а то и по четыре таких «совещания» за неделю. Раньше он возвращался домой к семи. Потом начал приходить к девяти. Потом к десяти. А бывало, и далеко за полночь.
Я убрала телефон и перевела взгляд на брошь, приколотую к платью. Бабушкина. Серебряная, с бирюзовым камнем. Бабушка надевала её на свою серебряную свадьбу шесть десятилетий назад. Дед подарил ей эту брошь на десятую годовщину, и с тех пор она почти не расставалась с ней до самой старости.
Я коснулась пальцем холодного камешка.
Двадцать пять лет. За это время я научилась узнавать запах его рубашек, когда он возвращался после своих «совещаний». Сладкие духи, тяжёлые, липкие — ландыш и какая-то дешёвая синтетика. Это был не мой аромат. Мои духи лёгкие, цитрусовые, да их и не различишь за запахом готовки.
А его рубашки я гладила без пропусков. По три штуки через день. Воротники, манжеты, планки — всё ровно, всё тщательно. За двадцать пять лет набегало примерно четыре с половиной тысячи рубашек. Я не преувеличиваю. Однажды, стоя с утюгом в руке, я просто взяла и подсчитала. И с тех пор эта цифра засела в голове намертво.
Три месяца назад мне позвонила Ольга и без всяких вступлений выпалила:
— Я видела Андрея в «Пироге» на Садовой. С какой-то девицей. Лет тридцать, ногти — как когти у кошки, волосы почти до талии.
Ольга была моей подругой ещё со студенческих времён. Она никогда меня не обманывала и никогда не старалась подсластить неприятную правду. Именно за это я её и уважала.
— Может, сотрудница, — ответила я.
Сказала не потому, что поверила. Просто в тот момент, в два часа дня, перед педсоветом, мне отчаянно не хотелось верить в другое.
— Марина, коллеги не кормят друг друга с вилки.
Я ничего не сказала. Провела педсовет. Проверила тетради. Приготовила ужин — борщ и котлеты. Андрей вернулся в девять, молча поел и улёгся на диван.
Когда он уснул, я взяла его телефон.
Алина. В контактах — с тремя сердечками. Переписка тянулась на полгода. Я стояла босиком посреди кухни, ледяная плитка неприятно холодила ступни, а я листала и листала. Фотографии из кафе: она смеётся, он щурится от вспышки. Голосовые сообщения — их я включать не стала. Короткие фразы: «Скучаю», «Жду», «Ты мой». Планы на выходные — именно на те дни, когда он рассказывал мне, что едет на рыбалку. Шесть рыбалок за два месяца, и при этом ни одной рыбины в холодильнике.
Двадцать пять лет я складывала по кирпичику эту жизнь. Поднималась в пять утра, чтобы успеть приготовить завтрак перед работой. Тянула ипотеку, пока он менял машину. Каждую неделю, по вторникам, возила его мать к врачу: сто тридцать поездок за три года, сорок минут в одну сторону, час двадцать туда и обратно. Ни одного «спасибо». Ни одного вопроса: «Ты не устала?»
А ей он писал: «Ты моё солнце».
Мне он таких слов не писал никогда. Даже в те времена, когда ухаживал.
Я закрыла переписку, вернула телефон на тумбочку и легла рядом. Потолок в спальне был белый и идеально ровный — в прошлом году я сама искала маляров и договаривалась о ремонте. Андрей храпел под боком. На спинке стула висела рубашка, которую утром я тщательно выгладила.
Я не плакала. Не кричала. Просто лежала неподвижно и думала.
А утром открыла страницу Алины в соцсетях.
Снимки с подругами. Селфи в зеркале: губы вытянуты уточкой, острые блестящие ногти выставлены напоказ. И среди этих глянцевых фотографий — парень. Молодой, кудрявый, широкоплечий, в спортивной куртке. На одном снимке он держал её за плечи. На другом целовал в щёку. Подпись гласила: «Мой Максим».
Я продолжила листать. За последние три месяца — восемь фотографий с ним. Самая свежая была выложена две недели назад. Значит, они всё ещё вместе. Прямо сейчас. Пока мой муж изображает из себя влюблённого мальчишку.
Двадцать пять лет брака. Полгода его «большой любви». И всё это время у его «солнца» имелся другой мужчина. Настоящий, не тайный, не запасной.
Мне вдруг стало смешно. Горько, мерзко, но смешно. Я сидела за кухонным столом, допивала холодный чай и смотрела в экран телефона. За стеной Андрей смотрел футбол. Орал: «Го-ол!» — так громко, что дрожали стены.
И ради чего я столько лет старалась? Ради человека, который отправляет сердечки чужой женщине? Ради мужчины, которого эта самая женщина, похоже, держит про запас?
И тогда я вдруг ясно поняла: рыдать я не стану. Я буду думать.
Оставшиеся две недели до юбилея я занималась не только салатами.
Максима я нашла минут за десять: его профиль был открыт, город указан наш, и даже место работы он не скрывал.
