Летели они с такой силой, будто это были не помидоры, а тяжёлые камни. Один шлёпнулся о дверь парника и расползся по ней багровой кляксой. Второй ударил Марину прямо в грудь, оставив на футболке мокрый след. Третий просвистел почти у самого уха. Марина вжалась спиной в стену, подняла руки к голове и замерла, не в состоянии сделать ни шага — её словно пригвоздило к месту от потрясения.
В душном воздухе разлился густой сладковатый дух раздавленной мякоти. К нему примешивалось что-то ещё — липкий запах паники, злобы и окончательно сорвавшегося рассудка.
— Полюбуйся на себя! — надрывалась Тамара Сергеевна, хватая очередной плод. — Вот так тебе и надо! Не лезь вперёд! Не смей казаться лучше меня! Слышишь?!
— Довольно! — Марина наконец смогла вырвать из себя голос. Она оттолкнулась от стены, и в её глазах, блестевших то ли от слёз, то ли от томатного сока, вспыхнула ярость. — Немедленно остановитесь!
Но в ту же секунду пальцы Тамары Сергеевны скользнули по пустым веткам. Куст, который ещё мгновение назад был усыпан тяжёлыми спелыми плодами, теперь стоял ободранный, жалкий, с несколькими изломанными листочками.
На полу парника валялись красные ошмётки, будто после маленького побоища. Тамара Сергеевна шумно втягивала воздух, грудь её ходила часто и тяжело. Она перевела взгляд с оголённого куста на Марину — и сквозь бешенство в её глазах вдруг проступило недоумение. Будто женщина только сейчас увидела, что натворила.
Внутри стало так тихо, что слышно было, как где-то между стёклами бьётся пойманная муха.
Марина медленно опустила руки и посмотрела на себя. Футболка была испачкана красным, ткань прилипла к телу, волосы и лицо покрывали брызги. Затем она подняла глаза на свекровь, стоявшую среди раздавленной мякоти с дрожащими пальцами.
— Уходите, — произнесла Марина негромко, но так твёрдо, что спорить с ней было невозможно. Голос звучал ровно, как затишье перед грозой. — Уходите немедленно. И больше никогда не переступайте порог моего дома. Ни дома, ни сада.
— Это ты мне теперь приказывать будешь? — попыталась вскинуться Тамара Сергеевна, но голос её сорвался и предательски задрожал.
Она опустила взгляд на собственные ладони, перепачканные семечками и соком, словно впервые заметила эту грязь.
— Я сказала: уходите, — повторила Марина и сделала шаг вперёд. Под подошвой с хлюпаньем лопнул раздавленный помидор. — Пока я не позвонила в полицию. Или Дмитрию. Пусть приедет и посмотрит, что устроила его мама.
Имя сына заставило Тамару Сергеевну вздрогнуть. Дмитрий всегда был её главным доводом, последней картой в рукаве. Но сейчас, глядя на невестку с пятнами красного сока на лице и глазами, полными холодного гнева, она поняла: эту карту уже не разыграть.
Тамара Сергеевна ничего не ответила. Боком, осторожно переступая через липкое месиво, она добралась до выхода, толкнула дверь парника и вышла наружу, в ослепительное солнце, ни разу не оглянувшись.
Марина осталась в парнике одна.
