Несколько долгих минут она стояла, будто приросла к месту. Потом силы словно разом вытекли из неё: Марина медленно осела вдоль стенки, опустилась на корточки, сжала виски ладонями и наконец дала волю слезам.
Она плакала почти без звука, только плечи мелко вздрагивали. Внутри жгло от обиды — за вложенный труд, за заботу, за любовь к этим растениям, за чужую нелепую, злую зависть, которая в один миг превратила всё в липкое месиво.
Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем снаружи послышались шаги. Дверь парника приоткрылась, и на пороге появился Дмитрий.
Высокий, сдержанный, с мягким внимательным взглядом, он сначала увидел жену, сидящую на земле, потом — раздавленные плоды, измятые листья, сломанные ветки. Лицо его сразу изменилось.
— Марин? Господи… что тут случилось? — он быстро подошёл к ней и наклонился, пытаясь помочь подняться. — Ты не поранилась? Это мама приходила?
Марина подняла на него мокрые, покрасневшие глаза.
— Сам посмотри, Дима. Просто посмотри. Твоя мать устроила здесь побоище. Она бросала в меня помидоры, как будто я ей враг. Знаешь почему? Потому что мои выросли лучше её. Ты понимаешь? Всё это — из-за каких-то помидоров.
Дмитрий медленно оглядел парник. Его взгляд задержался на обломанном кусте, на красной жиже под ногами, на пятнах сока на стенах. Объяснять ничего не требовалось. Свою мать он знал слишком хорошо.
— Прости, — глухо произнёс он и опустился рядом с Мариной прямо на землю. — Марин, прости меня. Я сам с ней поговорю.
— Не надо уже разговоров, Дима, — она провела рукавом по лицу, смешивая слёзы с томатным соком. — Я ей сказала: пусть больше сюда не приходит. Вообще. Никогда. И это не сказано в сердцах. Хочешь — навещай её хоть каждый день, я не запрещаю. Но в нашем доме, в нашем огороде ей больше делать нечего.
Дмитрий тяжело выдохнул. Он ясно понял: это уже не обычная семейная перепалка, не обида, которую можно замять за чаем. Это была черта, после которой назад не возвращаются.
И сейчас он без всяких сомнений был на стороне жены.
Они ещё долго сидели в парнике молча. Потом Дмитрий поднялся, принёс ведро с водой, старую тряпку, и они вместе принялись убирать следы разрушения.
Работали почти не разговаривая. Лишь иногда встречались взглядами — усталыми, горькими, но уже спокойнее. Когда последний раздавленный кусок отправился в компостную яму, Марина остановилась перед повреждённым кустом и тихо сказала:
— Ничего. Выживет. Помидоры крепкие. Пойдут пасынки, ещё успеем что-нибудь снять.
Дмитрий посмотрел на неё.
— А мы?
Марина чуть помолчала и ответила так же тихо:
— Мы — тем более.
В тот вечер она сидела на крыльце с кружкой чая и смотрела, как за садом гаснет закат. На ней была свежая одежда, влажные после душа волосы лежали на плечах. В ладонях Марина держала один-единственный уцелевший помидор — тот самый, спрятавшийся в дальнем углу парника, куда Тамара Сергеевна не заглянула.
Она поднесла его ближе, вдохнула густой, тёплый, родной запах и вдруг совершенно ясно поняла: больше она никому не позволит метать в себя камни. Даже если вместо камней окажутся помидоры.
