Первые дни у моря действовали на меня лучше любых лекарств. Я подолгу бродила вдоль набережной, слушала, как над водой кричат чайки, грела ладони о стакан с кофе и сладким сиропом и позволяла себе роскошь просто молчать. Никто не звал меня мыть посуду. Никто не считал само собой разумеющимся, что после тяжелого дня я обязана броситься к плите и накормить всех вокруг.
Вечером четвертого дня, вернувшись в номер после долгой прогулки, я наконец решила заглянуть в телефон. Сообщения напоминали не семейную переписку, а донесения из зоны бедствия. Судя по тону, Андрей стремительно приближался к полному нервному срыву.
«Мария, это какой-то кошмар. Дядя Виктор с тетей Светланой разругались с мамой из-за того, кто первый идет в туалет. Тетя Светлана заявила, что больше ни за что не переступит порог этой квартиры, и они сняли номер в самой дешевой гостинице. Мама потом два часа рыдала».
Следом шло еще одно:
«Я пытался приготовить эти проклятые макароны. Вода вся выкипела, кастрюля пригорела, кухня в дыму. Дети визжат, духота адская, окна открыты, но толку нет. Младший Игоря разрисовал фломастером новые обои в коридоре. Пришлось заказывать пиццу, денег не хватило, занял у Романа».
И еще:
«Бабушке неудобно на матрасе, она требует вернуть ей нормальный диван, а на нем спит брат. Мама глотает успокоительное чуть ли не стаканами. Торт нам так и не отдали, потому что у меня не оказалось сорока тысяч! Юбилей ruined, все испорчено. Соседи снизу лупят по батареям, потому что дети носятся без остановки. Как ты могла так с нами поступить?!»
Я устроилась на широком подоконнике и смотрела, как за окном темнеет море. В этот момент экран вспыхнул: звонила Галина Викторовна. Несколько секунд я просто смотрела на имя, потом все-таки приняла вызов.
— Бесстыжая! — свекровь перешла на крик с первой же секунды. В ее голосе смешались злость, оскорбленное самолюбие и настоящая ярость. — Ты моего сына на весь род опозорила! Ты мой праздник уничтожила! Сбежала, как трусиха! Как ты вообще посмела оставить людей без еды?!
— Добрый вечер, Галина Викторовна, — произнесла я ровно, медленно и почти ледяным тоном.
— Какой еще добрый?! — она шумно задышала в трубку. — Родня в шоке от такого приема! Мы приехали, а дома пусто, ни крошки, лечь негде, чистого белья нет! Андрей ходит мрачнее тучи! И как он только терпит рядом такую эгоистку?!
— Галина Викторовна, сейчас вы меня выслушаете, — сказала я, тщательно выделяя каждое слово. — Ваш сын позвал пятнадцать человек в нашу небольшую двухкомнатную квартиру, даже не посчитав нужным спросить, согласна ли я. Вы решили организовать щедрое застолье за наш счет, не уточнив, есть ли у нас деньги, время и силы. Вы привыкли, что я молча все тяну на себе и обслуживаю вашу семью. Но я не нанималась ни поваром, ни уборщицей, ни прислугой.
Она попыталась перебить меня, но на этот раз я не позволила ей вставить ни звука.
— Вы мечтали собрать всех родственников вместе? Вот они и собрались. Вся ваша замечательная семья оказалась под одной крышей, именно как вы хотели. Наслаждайтесь общением. А если макароны у Андрея пригорают, то это уже вопрос к тому, как вы его воспитали. Всего хорошего.
Я отключила звонок. Пальцы слегка подрагивали, зато внутри стало удивительно просторно, будто с груди наконец сняли тяжелый камень. Я больше не собиралась быть удобной девочкой для чужих желаний.
На десятый день моего отпуска позвонил Андрей. Я ответила. В трубке стояла непривычная, почти звенящая тишина — ни детских воплей, ни ссор, ни грохота посуды.
— Мария… — голос мужа был сиплым и сломанным. Он всхлипнул, и я сразу поняла: Андрей плачет. Он плакал по-настоящему, горько и беспомощно.
