— Мария… прошу тебя… — выдохнул он, и по этому надломленному голосу было ясно: передо мной сейчас не уверенный в себе хозяин положения, а взрослый мужчина, которого быт размазал по стене.
— Я слушаю, Андрей, — ответила я ровно.
— Они разъехались… все, — он снова всхлипнул. — Мама вчера уехала. Перед этим переругалась почти со всеми. Брат сказал, что я тряпка и неудачник, раз не сумел нормально принять родню. Мария, я не спал трое суток. Трое! Я убирал за пятнадцатью людьми. В собственную ванную стоял в очереди по два часа. Шампуни, мыло, бумага — всё закончилось в первый же день!
Он шумно втянул воздух, будто пытался не сорваться окончательно.
— Я оформил микрозайм, Мария… Чтобы их кормить. Они уничтожали еду так, словно неделю до этого голодали. Я думал, у меня крыша поедет от этого крика, жары, тесноты. Квартира… Господи, квартира была будто после погрома. Я взял дни за свой счёт. Уже вторые сутки ползаю с ведром и тряпкой. Всё отскребал сам. Мария… я только теперь понял, какую ношу собирался свалить на тебя. Мне казалось, что ужин сам появляется на столе, а полы как-то сами становятся чистыми. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я клянусь, больше никогда, слышишь, никогда никого не приведу без твоего согласия.
Я молча слушала его подавленные рыдания. Странно, но ни жалости, ни злорадной радости во мне не поднялось. Было лишь холодное, спокойное чувство: наконец-то всё встало на свои места.
— Я возвращаюсь послезавтра, — сказала я без нажима. — И если в квартире останется хоть один след чужого пребывания или неприятный запах, я заберу вещи окончательно.
— Там всё сияет, Мария! Честное слово, всё сияет! — затараторил он с такой отчаянной надеждой, что я едва не усмехнулась.
В Киев я прилетела отдохнувшая, загорелая, с живым румянцем на лице. Поднялась к квартире и открыла дверь своим ключом.
Внутри пахло свежестью, лимонным чистящим средством и чем-то стерильно-больничным. Пол действительно блестел. Андрей стоял в прихожей — похудевший, серый, с провалившимися глазами и таким видом, будто пережил небольшую войну. Он смотрел на меня почти благоговейно, как на человека, вернувшегося из другого мира.
— Привет, — произнёс он тихо и даже не попытался подойти ближе.
— Привет.
Я не торопясь прошла по комнатам. Чужих сумок, игрушек, полотенец и кружек нигде не было. На диване лежал новый плед — прежний, видимо, не пережил нашествие.
— Я всё вычистил, — голос Андрея заметно дрогнул. — Мария, мама просила передать… Она извиняется. Сама сказала. Признала, что не имела права распоряжаться в твоём доме как у себя.
Я остановилась и повернулась к нему. Руки сами скрестились на груди.
— Андрей, запомни это чувство. Очень хорошо запомни. Запомни запах хлорки, бессонные ночи и свои долги за чужую пиццу. Мой дом — это место, где я отдыхаю, а не обслуживаю толпу. Если мы принимаем гостей, это решается вместе. Двумя голосами. И если ещё хоть раз кто-то решит нарушить мой покой, я уйду. Только в следующий раз даже записки не оставлю. Ты понял?
Он опустил взгляд.
— Понял. Каждое слово понял.
После того случая наша жизнь изменилась резко и, как ни странно, к лучшему. Андрей неожиданно выяснил, где включается духовка, как пользоваться пылесосом и почему грязная посуда не исчезает сама собой. О ночёвках родственников он больше не заговаривал ни разу.
А Галина Викторовна, если и приезжала к нам раз в полгода, то появлялась с коробкой дорогих пирожных, чинно пила чай ровно два часа и вежливо прощалась. Проверять пыль на моих плинтусах она больше не рисковала.
У меня же появилась собственная традиция. Каждое лето я собираю сумку и улетаю к Балтийскому морю. На две недели. Одна. Дышу солёным ветром, смотрю на воду и снова убеждаюсь: моя жизнь, мой покой и моё достоинство принадлежат только мне.
