Первым исчез мой привычный аромат лаванды. Вместо него в комнатах поселились запах пережаренного масла, кухонного дыма и резкая вонь дешевого средства с хлоркой, которым Валентина Сергеевна протирала всё подряд.
Она объявила, что будет «делать по-человечески». Мои льняные шторы, сшитые на заказ, однажды просто пропали с карнизов. На их месте повисла тяжелая бордовая ткань с блеском и золотыми кистями.
— Вот теперь хоть видно, что люди живут, — сухо сказала она, заметив мое лицо. — А то у тебя тут было как в келье.
Дмитрий всё реже пытался меня поддержать. Стоило мне хоть слово сказать против его матери, он сразу включал одну и ту же пластинку:
— Алин, ну потерпи немного. Она же немолодая. И потом, это моя мама.
То, что происходило дальше, вскрылось случайно. В прошлый вторник Дмитрий вышел в магазин и оставил ноутбук включенным. Я собиралась только закрыть вкладку, из которой на всю квартиру гремела музыка, но на экране было открыто окно переписки.
Я увидела своё имя и застыла.
Валентина Сергеевна писала сыну: «Димочка, сейчас самое важное — чтобы она оформила на тебя доверенность. Придумай что-нибудь: налоговая, документы по ее мастерской, пока она во Львов на ярмарку уедет».
Ниже был ответ Дмитрия: «Мам, а вдруг она что-то поймет? Алина не такая простая».
«Не поймет, — отвечала она. — Она на тебя смотрит как влюбленная дурочка. Получим бумагу — я сделаю здесь временную регистрацию. Потом ты подашь на развод. С регистрацией она меня уже так просто не выставит. Либо пусть выплачивает нам половину квартиры, либо живет со мной бок о бок. Долго не выдержит, сама уйдет».
Пальцы у меня стали ледяными. В чашке стоял кофе, но на вкус он вдруг показался горьким, как лекарство. Два человека, которых я впустила в свой дом и считала семьей, спокойно обсуждали, как отрезать себе часть моей жизни.
Я захлопнула ноутбук и вышла на лоджию. Холодный воздух ударил в лицо и немного привел меня в чувство. Мысли постепенно выстроились в ясную цепочку. План получался жесткий, спокойный и холодный, словно сырая глина до обжига.
Через два дня за завтраком я сама заговорила с Дмитрием. Улыбалась так, будто ничего не случилось.
— Слушай, я подумала. Я ведь уезжаю во Львов почти на десять дней: заказы, встречи, ярмарка. Вдруг понадобится что-то в банке или в центре услуг? Может, оформить на тебя доверенность, чтобы ты мог представлять мои интересы?
Дмитрий поперхнулся сырником. Валентина Сергеевна, сидевшая в углу кухни, тихо хмыкнула и быстро опустила глаза в тарелку, но я успела заметить ее довольную улыбку.
— Конечно, любимая, — оживился муж. — Очень правильно. Так будет спокойнее.
Мы поехали к юристу, с которым я была знакома много лет. Накануне я уже позвонила ему и подробно рассказала, что происходит. Бумага выглядела внушительно: печати, формулировки, длинные абзацы. Но внизу был отдельный пункт 4.1, набранный мелким шрифтом.
Смысл его сводился к одному: любые действия, связанные с регистрацией, имуществом и иными юридически значимыми решениями, имеют силу только при отдельном письменном согласии собственника на каждое конкретное действие, подтвержденном личной подписью.
Дмитрий, ослепленный предвкушением победы, даже не стал читать до конца. Он увидел слово «доверенность», свою фамилию и поставил подпись.
Я действительно уехала. Только не во Львов. Я сняла номер в небольшой гостинице в двух кварталах от нашего дома, а потом набрала отца. Виктор Андреевич, полковник в отставке, слушал молча. Лишь желваки ходили у него на скулах.
— Я всё понял, дочка, — наконец сказал он. — Собирайся. Завтра утром мы поставим точку в этом спектакле.
