и швырнул ее в тарелку с недоеденным салатом. — Бумаги уже ушли в реестр недвижимости. Дом записан на нее. Так что перестань устраивать истерику, выпей что-нибудь успокоительное и смирись: все уже произошло.
Егор резко повернулся и вышел из кухни. Через секунду из спальни донесся тяжелый хлопок двери. В квартире сразу стало странно тихо — так тихо, что Алина отчетливо услышала, как надсадно тарахтит старенький компрессор холодильника. Она медленно опустилась на деревянную табуретку. Ноги будто перестали держать. Пальцы тряслись, и она несколько раз безуспешно пыталась переплести их между собой, чтобы хоть как-то остановить эту унизительную дрожь.
В кухонном проеме почти бесшумно появился Кирилл. В руках он вертел маленькую деталь от конструктора, переминаясь с пятки на носок и боязливо косясь на закрытую дверь спальни.
— Мам… а бабушка Людмила теперь будет жить с нами всегда? — тихо спросил он, почти шепотом.
Алина заставила себя поднять на сына глаза.
— С чего ты это взял, Кирюш? — она хотела произнести мягко, спокойно, но губы пересохли, и слова дались ей с трудом.
— Она вчера с папой разговаривала через колонку, — мальчик опустил взгляд на деталь в ладони. — Я на ковре с Чаком играл и слышал. Бабушка громко сказала: «Оформляй быстрее, пока она там со своими досками возится и телефон не берет».
Алина застыла.
Ее взгляд сам собой метнулся к верхнему углу кухни. Там, на навесной полке, за стеклянными банками с крупами, ровно подмигивал крошечный зеленый огонек поворотной камеры. Эту камеру они поставили месяцев шесть назад — тогда Чак, их неугомонный щенок, начал грызть ножки дорогих стульев, и им нужно было понимать, что он вытворяет, пока дома никого нет. Устройство вело запись постоянно: и видео, и звук, а архив автоматически сохранялся в облаке на семь дней.
— Иди, родной, достраивай свой набор. Все в порядке, — сказала Алина и потянулась за телефоном.
Она открыла приложение умного дома. Пальцы двигались по экрану слишком быстро, почти судорожно. Алина откатила запись на вчерашний день и остановилась на времени около полудня.
На экране появилась кухня. За столом сидел Егор. Перед ним стояла чашка давно остывшего черного кофе. Телефон лежал рядом, включенный на громкую связь. Из динамика чисто и резко раздавался командный голос Людмилы Ивановны.
— Переводи сейчас же, Егор. Я нашла отличный дом в Буче. Пока она сидит в своей дыре без связи, успеем все провернуть, — отчеканила свекровь. — А то вернется и опять начнет ныть про мастерскую, про свои копейки, которые она там насобирала.
— Мам, она эти деньги пять лет копила, — лениво произнес Егор. В его тоне не было ни возмущения, ни желания защитить жену. Скорее он просто отмечал досадное обстоятельство. — Она во всем себе отказывала. Скандал будет огромный.
— Покричит и успокоится. Куда она уйдет с ребенком? Она твоя жена, значит, все, что она там наскребла по подвалам, — общее. А я тебя растила, ночами не спала, всю жизнь на тебя положила. Я заслужила веранду с видом на сосны. Пользуйся доверенностью, пока можешь, и не будь размазней!
Алина нажала на паузу.
Внутри все сжалось так больно, будто в грудь медленно вдавили ледяной камень. Это не было внезапной глупостью Егора, не порывом сына, который решил любой ценой выручить стареющую мать. Нет. Перед ней был заранее продуманный, спокойный и циничный сговор. Наглая кража, совершенная людьми, которые заранее решили: она проглотит, смолчит, останется на месте и никуда не денется.
На следующее утро Алина сидела в шумной кофейне на городской окраине. За столиком напротив расположилась Виктория — резкая, собранная юристка по семейным и корпоративным спорам. Они познакомились полгода назад, когда Алина реставрировала для ее кабинета старинное бюро. За огромными окнами косой дождь хлестал по стеклу, превращая припаркованные машины в расплывчатые серые пятна.
Виктория дважды прослушала запись с камеры, не перебив ни разу. Потом так же молча взяла распечатки переписок Алины с Егором и риелтором. В этих сообщениях подробно, до последней гривны, обсуждался перевод задатка за конкретное коммерческое помещение — будущую мастерскую. Юристка медленно пролистала листы, вчитываясь в каждую строчку, затем сделала глоток уже холодного эспрессо и отодвинула чашку.
— Документы они подали вчера? — уточнила Виктория, доставая из сумки рабочий планшет и быстро набирая что-то на экране.
— Егор сказал, что бумаги уже в реестре. Уверяет, что дом полностью оформлен на Людмилу Ивановну. По его словам, все закончено и дергаться бессмысленно.
— Самоуверенность у него впечатляющая, — Виктория усмехнулась краешком губ. — Но право собственности на недвижимость не переходит по щелчку пальцев. Регистрация занимает от трех до девяти рабочих дней. Сейчас сделка, скорее всего, просто находится в обработке. И еще: доверенность не дает ему права распоряжаться твоими целевыми накоплениями в пользу третьих лиц. Особенно при наличии записи, где прекрасно слышно, что они оба понимали, чьи это деньги и на что они предназначались. Здесь злоупотребление правом, а со стороны его матери — классическое неосновательное обогащение.
Алина опустила глаза на свои руки. Кожа на пальцах покраснела от работы, под коротко подстриженными ногтями намертво въелась темная морилка.
— В банке мне вчера сказали, что отменить перевод уже нельзя, — тихо произнесла она. — Операция подтверждена его паролями, по доверенности.
— Банк в такой ситуации прикрывается регламентом, это ожидаемо, — сухо ответила Виктория, убирая планшет в кожаную сумку. — Но мы ударим не по банку, а по самому слабому месту всей схемы. Запись с камеры доказывает прямой умысел Людмилы Ивановны. Она знала, что деньги не ее, понимала, для чего они собирались, и все равно требовала их забрать. Я сегодня же еду в суд подавать иск о взыскании неосновательного обогащения.
