Каждые три недели у неё появлялось что-нибудь новое: то бабочки, то камушки, то плавный переход цвета, то аккуратный френч. Однажды я, сидя в очереди в поликлинике, из любопытства полезла в интернет и посмотрела цены. Такой маникюр обходился примерно в три с половиной тысячи. И это каждые три недели. А ещё педикюр раз в месяц — около двух тысяч. Почти пять тысяч только на ногти.
А я дома нарезала хлеб всё тоньше, чтобы один батон растянуть не на три дня, а хотя бы на четыре.
В феврале Дмитрий позвонил под вечер. Говорил быстро, оживлённо, будто между делом, — я уже знала этот тон: значит, ему некогда и он хочет поскорее получить ответ.
— Мам, слушай, в этом месяце надо не восемь, а десять. Там со страховкой какая-то накладка получилась.
— Дмитрий, мне самой деньги нужны. На лечение. Я второй год зубы откладываю.
— Мам, ну какие сейчас зубы? У меня платёж через неделю.
— Зубы, Дмитрий. У меня жевательный совсем рассыпался. Протез нужен. Семьдесят тысяч.
— Ну так собирай понемногу. Я же не навсегда прошу.
— Ты просишь уже два года. Каждый месяц.
Он замолчал. В трубке было слышно только его дыхание. Потом щёлкнуло — наверное, переложил телефон в другую руку.
— Мам, мне правда нужно. Если можешь дать — дай. Если нет — так и скажи.
— В этом месяце не дам. Я хочу записаться к врачу.
Снова тишина. Сначала три секунды. Потом пять. Потом, казалось, целая вечность.
— Понятно, — произнёс он наконец.
Голос у него стал ровный и холодный, будто я не отказала, а забрала у него что-то своё.
После этого Дмитрий не звонил две недели. Совсем. Ни разу не спросил, как я. Не написал даже короткое «привет». Даже в день рождения тёти Любови из соседней квартиры, которую он с детства знал и которой мы всегда звонили с поздравлениями, — тоже молчал. Две недели пустоты только потому, что я не отдала ему десять тысяч.
К врачу я так и не записалась. Эти деньги положила в конверт. Там стало сорок две тысячи. До протеза оставалось ещё двадцать восемь.
Потом я достала тетрадь и села считать. С самого первого раза. По месяцам, по суммам, аккуратно, строчка за строчкой. Получилось двести восемьдесят восемь тысяч. Почти триста. Четыре моих протеза. Тринадцать моих пенсий.
Я сидела на кухне, держала эту тетрадку на коленях и никак не могла понять, кому должно быть стыдно от этих цифр — мне или ему.
Через неделю после того разговора Дмитрий всё-таки приехал. Но не один: с ним были Марина и София. Внучке уже пять, две косички, за спиной розовый рюкзачок с единорогом. Софию ко мне привозили нечасто — раз в месяц, если повезёт. А бывало, что и реже. Поэтому я сразу обрадовалась, поспешила к ней, подхватила на руки и крепко прижала. От неё пахло детским шампунем и пластилином.
— Баба Елена, я тебе кота нарисовала! — София вытащила из рюкзака лист.
Кот был фиолетовый, с тремя лапами и хвостом, закрученным, как вопросительный знак.
— Настоящий красавец, — сказала я. — Пойдём, повесим его на холодильник.
Пока София устраивалась в комнате и раскладывала по ковру мелки, Дмитрий прошёл на кухню. Марина молча последовала за ним. Она остановилась у окна, сложив руки на груди. Ногти у неё были свежие — бирюзовые, с мелким блеском. Три с половиной тысячи, сразу подумала я.
— Мам, нам надо поговорить.
— Чаю нальёшь?
— Нет. Мам, присядь.
Я села не потому, что он велел. Просто ноги вдруг стали ватными.
— У нас сейчас тяжёлый период, — начал Дмитрий. — Марина ушла с работы, ищет новое место. Кредит пересчитали: было тридцать две тысячи, стало тридцать восемь. Они там процент подняли или ещё что-то изменили.
Я ничего не ответила. Просто смотрела на него и ждала продолжения.
— Нам нужно пятнадцать тысяч. Каждый месяц. Хотя бы ближайшие полгода.
Пятнадцать из моих двадцати трёх. У меня оставалось бы восемь. Восемь тысяч — на продукты, коммуналку, лекарства, дорогу. Восемь тысяч на всё моё существование.
— Дмитрий, — я старалась говорить спокойно. — Это больше половины моей пенсии. Только коммуналка у меня пять тысяч, лекарства — ещё тысяча. Мне тогда просто не на что будет жить.
— Мам, ну не сгущай краски. У тебя же огород есть, ты каждый год банки закрываешь. Да и трат у тебя почти никаких. Одна живёшь, дети взрослые.
В этот момент Марина отвернулась от окна. Она смотрела на меня так, как смотрят на задачу, которая никак не решается: без явной злости, но с раздражённым нетерпением. И тогда она тоже решила вмешаться в разговор.
