— Мам, зачем ты спрашиваешь?
Я вдохнула глубоко, до самого края, будто собиралась уйти под воду.
— Продавай машину.
На другом конце повисло молчание. Не короткая пауза — длинная, хрупкая, словно стекло. В ней вдруг стали отчётливо слышны и настенные часы, и капли из неисправного крана.
— Что ты сказала?
— Машину продай, Дмитрий. Если сейчас дадут миллион восемьсот, закроешь оставшиеся девятьсот. На руках останется ещё столько же. Возьмёшь себе обычную, приличную машину за шестьсот-семьсот, зато без ежемесячного платежа в тридцать восемь тысяч. И ко мне за деньгами больше не обращайся.
— Ты это сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Три года, Дмитрий. За это время я перечислила тебе двести восемьдесят восемь тысяч. Это тринадцать моих пенсий. Мне пятьдесят восемь, я уже два года хожу без нормальных зубов, потому что каждый месяц закрываю дыру в твоём кредите. Я живу на кашах и твороге. Зимние сапоги ношу четвёртую зиму, подошву сама подклеиваю. А ты катаешься в кожаном салоне, пока твоя Марина делает ногти за три с половиной тысячи и объясняет мне, что мне, видите ли, много не требуется.
— Мам, это моя машина! Я сам её выбирал, сам за ней слежу, она мне нравится, я к ней привык!
— А это моя пенсия. И я, представь себе, тоже к ней привыкла. Особенно к той части, которую все эти годы отдавала тебе.
— Ты правда предлагаешь мне продать машину? Как будто речь о какой-то старой кастрюле!
— Кастрюля стоит тысячу двести. А твоя машина обошлась мне в двести восемьдесят восемь тысяч и два года жизни без зубов.
— Нормальная мать так не разговаривает!
Я стиснула телефон так сильно, что пальцы онемели. Косточки проступили под кожей белыми бугорками.
— Нормальный сын не прикрывается ребёнком, чтобы вытянуть из матери последнее. Продавай машину, Дмитрий.
И я сбросила звонок.
Телефон остался лежать на столе экраном вниз. В квартире стало тихо, но это была уже не прежняя пустая тишина. Она казалась наполненной, плотной, почти ощутимой. Я опустила взгляд на свои руки. Они не тряслись. Впервые за три года — совсем не тряслись.
Из крана продолжало капать. Тик. Тик. Тик. Вызвать мастера — тысяча двести. Раньше эти деньги снова ушли бы Дмитрию. Теперь не уйдут.
Я достала тетрадь, раскрыла её на чистом листе и вывела сверху: «Мои расходы». Не «общие». Не «что останется после перевода Дмитрию». Именно мои.
Зубы — семьдесят тысяч.
Сапоги — четыре.
Кран — тысяча двести.
Творог с сахаром — сто девяносто рублей.
Я долго смотрела на эти четыре строчки. Всего четыре пункта — и все про меня. Самый обычный список, но писала я его ровной рукой, спокойно, без привычного внутреннего сжатия.
Потом поставила чайник. Достала из шкафа последнюю пачку хорошего чая — ту самую, которую берегла «на особый случай». Особый случай, выходит, настал. Заварила себе большую кружку, положила сахар. Два куска. И даже не стала себя ругать.
Пока чай немного остывал, я прикрепила на холодильник кота Софии. Фиолетового, с тремя лапами и хвостом, загнутым вопросительным знаком. Магнит съехал чуть в сторону, и кот наклонился набок, будто сам чему-то удивился.
Минуло два месяца. Дмитрий не звонит. Софию не привозит. Марина прислала одно-единственное сообщение: «Вы ещё пожалеете». Я прочитала, закрыла и отвечать не стала.
От знакомых потом услышала: машину он так и не продал. Ездит на ней дальше. Кредит платит, зато всем рассказывает, какая у него мать — отказала в помощи. «Родная мать пятнадцать тысяч пожалела», — именно так и говорит. О двустах восьмидесяти восьми тысячах за три года почему-то молчит. О моей пенсии в двадцать три тысячи тоже не вспоминает. Про маникюр Марины — тем более.
А я записалась к стоматологу. Наконец-то. Ещё через пару месяцев нужная сумма соберётся. Питаться стала нормально: мясо, рыба, фрукты. Купила сахар. Починила кран.
Фиолетовый кот всё так же висит на холодильнике и смотрит на меня своим кривым глазом. Иногда я ловлю его взгляд и думаю: может, позвонить самой? Но стоит вспомнить фразу «вам же много не надо», как я закрываю телефон.
Две фразы — «продай машину» — и два месяца тишины. А как надо было? Отдать ему пятнадцать тысяч из двадцати трёх, снова жевать кашу больным разрушенным зубом и ждать? Или всё-таки взрослый мужчина со своим кожаным салоном способен разобраться со своей жизнью сам?
