— Елена Сергеевна, ну вы же сами понимаете, — заговорила Марина, будто объясняла очевидное. — Вы живёте одна. Жильё своё, долгов никаких. Вам ведь много и не требуется. А у нас ребёнок, семья, кредит. Мы же не на какие-то удовольствия просим.
Я медленно перевела на неё взгляд. Сначала на её ярко-бирюзовый маникюр, потом на сумку, оставленную в прихожей: светло-бежевую, с блестящей золотистой застёжкой. Я видела такую в торговом центре. Девять тысяч.
Мне много не нужно. Конечно. Пятьдесят восемь лет, пенсия, крошится зуб, творог без сахара на ужин. Разве мне что-то нужно.
— Марина, моя пенсия не является частью вашего семейного бюджета.
Она резко повела плечом и посмотрела на Дмитрия. Тот налился краснотой.
— Мам, ну что ты начинаешь? Мы пришли спокойно, по-человечески всё объяснили. У нас правда непростое положение.
— Это положение длится уже три года, Дмитрий. Три года одно и то же.
— А я виноват, что кредит такой дорогой?
— А кто его оформлял?
Он дёрнулся, будто я его ударила. Открыл рот, потом сжал губы. Через секунду снова попытался что-то сказать.
— Ты сейчас решила меня попрекать? Я нормально к тебе обратился.
— И Марина тоже нормально объяснила, что мне, оказывается, много не надо.
— Я совсем не это сказала! — вспыхнула Марина. — Я имела в виду, что у вас расходов меньше!
— Если я отдам Дмитрию эти деньги, у меня останется шесть тысяч четыреста. Это двести тринадцать рублей в день. На еду, лекарства, дорогу, всё. А твой маникюр стоит три с половиной тысячи раз в три недели. Больше, чем я трачу на продукты за целую неделю.
Марина уже набрала воздуха, но Дмитрий не дал ей ответить.
— Мам, ногти Марины тебя не касаются. Мы сейчас говорим о серьёзном.
Он поднялся из-за стола. Ножки стула неприятно протянули по линолеуму.
— Значит, так. Я прошу тебя по-хорошему. Пятнадцать тысяч. Всего на полгода. Не хочешь — как хочешь. Только потом не обижайся, если Софию будешь видеть реже. Нам и без того тяжело ездить к тебе через весь город.
Он произнёс это спокойно. Не сорвался, не повысил голос. Просто сообщил, как сообщают время отправления автобуса.
Из комнаты слышалось тихое шуршание бумаги: София раскладывала карандаши. Потом она начала что-то напевать себе под нос — едва слышно, без слов.
— Ты сейчас внучкой со мной расплачиваешься? — спросила я, и собственный голос показался мне каким-то ватным.
— Я ничем не расплачиваюсь. Я говорю, как есть. Нам трудно, мы просим помощи. Если ты не хочешь быть на нашей стороне — значит, так тому и быть.
Через десять минут они уже собирались. София уходить не хотела: второй кот у неё был ещё недорисован. Марина молча застегнула на ней куртку, губы у неё были сжаты в тонкую линию. Дмитрий даже не попрощался. Просто вышел за дверь.
София помахала мне из окна машины. Белый кроссовер плавно тронулся, моргнул поворотником и скрылся за углом. Панорамная крыша на мгновение сверкнула под уличным фонарём.
Я заперла дверь и прислонилась к ней спиной. На полу в прихожей остался рисунок — София забыла своего фиолетового кота. Три лапы и хвост, загнутый вопросительным знаком.
Я подняла листок, провела ладонью по смятой бумаге. Пальцы вдруг скрутило судорогой. Я разгибала их по одному, медленно, с усилием, словно руки уже перестали мне принадлежать.
Десять дней я не звонила. Дмитрий тоже молчал.
Я варила борщ сразу на три дня, стирала мелочи вручную, чтобы лишний раз не включать машинку, гасила лампочку в коридоре, как только проходила мимо. Экономила на всём. Эта привычка въелась в меня глубже, чем запах хлорки въедается в руки санитарки. Тридцать один год я экономила для государства: таскала своим подопечным самые дешёвые продукты, потому что у центра не хватало денег на нормальные. Теперь, выходит, должна была экономить для сына.
Нет. Для его кожаного салона.
На одиннадцатый день телефон всё-таки зазвонил. Было утро, девять часов. Я стояла у плиты и разогревала кашу.
— Мам, ты подумала? — спросил Дмитрий без приветствия.
— Подумала.
— Ну и?
Я перекрыла газ, переставила кастрюлю на холодную конфорку и вытерла ладони о кухонное полотенце.
— Дмитрий, ответь мне на один вопрос.
— На какой?
— Сколько сейчас стоит твоя машина?
— Мам, а машина тут при чём? — голос у него дрогнул. Кажется, он уже понял, куда я клоню. Или хотя бы почувствовал.
— Сколько?
— Ну, покупал я её за два восемьсот. Сейчас, наверное, миллион восемьсот. Может, два. Три года прошло, пробег, состояние и всё такое. А что?
— Сколько ещё осталось выплатить по кредиту?
Он замолчал. Пауза вышла длинной.
— Примерно девятьсот.
