— На дачу, — выговорила Марина, не отводя взгляда от свекрови. Голос у неё был негромкий, почти бесстрастный. — Без звонка. В семь утра. Да ещё и с детьми.
Познакомились они так, словно кто-то нарочно поставил нелепую комедийную сцену. Андрей на эскалаторе умудрился запутаться в проводах от наушников и едва не отправился вниз кубарем, рискуя свернуть себе шею. Марина, рассмеявшись совершенно открыто, вытащила из сумки складной канцелярский нож и одним движением рассекла опасную петлю.
— Мужчина, вам бы либо в цирке выступать, либо под присмотром жить, — заметила она, разглядывая его ошарашенно-благодарное лицо.
Он сам не понял, как выпалил:
— Под присмотром. Очень прошу.
Марина тогда опешила. А позже выяснилось, что этот «милый странный тип» вовсе не беспомощный мечтатель без профессии, а дизайнер, чьи работы печатали в дорогих глянцевых журналах. Голова у него была устроена для красоты, стиля и идеальных линий, зато в быту руки предательски отказывались служить. Марина же представляла собой полную противоположность: главный бухгалтер в строгом жакете, с безупречными отчётами и железной логикой, но настоящая её душа жила не в офисе, а в резиновых сапогах — на шести сотках земли за городом.
Поженились они неожиданно быстро и без шума. Просто потому, что рядом им было спокойно и хорошо. Вместо пышного торжества — роспись в загсе, затем лесная полянка, термос с чаем и бутерброды. Андрей перебрался в её квартиру — добытую упорством, выстраданную, буквально вырванную у жизни, как больной зуб мудрости. Их тихое счастье продержалось ровно три месяца. А потом Андрей, размякший от маминого вишнёвого варенья и домашнего телефонного разговора, совершил ошибку, которую Марина потом вспоминала как роковую.
— Мам, у нас тут такая красота! — радостно рассказывал он, наблюдая, как Марина возится с рассадой на подоконнике. — И представляешь, у Марины дача есть! Не сарайчик какой-нибудь, а настоящая мечта. Земля, воздух, своя картошка… На Пасху поедем!
На другом конце провода наступила такая пауза, что её можно было бы нарезать ломтями. Затем Наталья Сергеевна, мать Андрея, женщина с жизненным кредо «семья должна быть вместе, особенно если я уже решила», протянула медленно, с тяжёлой выразительностью:
— Да-а-а-ача… Как любопытно. Очень за вас рада.
Раздался сухой щелчок. У Андрея по спине пробежал холодок, но он убедил себя, что это обычная мнительность.
Он жестоко заблуждался.
Чистый четверг. 6:47 утра.
В дверь их маленькой крепости не стучали — её будто брали штурмом. Удары были настойчивыми, размеренными и исполненными такой уверенности в собственном праве, что замок, казалось, должен был сам отступить.
Андрей, сова хроническая и вечно недоспавшая, только простонал из комнаты. Марина же, у которой внутри будто имелся безошибочный датчик общественных катастроф, подошла к глазку. Посмотрела — и застыла.
За дверью стояли не родственники.
Там выстроилась карательная экспедиция.
Впереди, словно командир наступления, возвышалась Наталья Сергеевна. Одета она была не просто тепло — она выглядела так, будто готовилась покорять Эверест, а при неудаче хотя бы любую труднодоступную деревню. Непромокаемое пальто цвета запёкшейся крови, высокие сапоги, шляпа с такими полями, что под ними мог бы спрятаться небольшой разведотряд. Лицо, обычно мягкое и добродушное на семейных снимках, сейчас казалось высеченным из гранита и чистой решимости.
Позади неё, верными спутниками, теснились остальные.
Сестра Андрея, Виктория, с привычным выражением тихой, вечной усталости.
Её муж Дмитрий — добродушный медведь в человеческом облике, неловко прижимавший к себе коробку с куличом.
Семилетние близнецы, Кирилл и Максим, уже сейчас излучали столько энергии, что коврик у порога, казалось, вот-вот начнёт дымиться.
И тётя Галина — ходячая энциклопедия советов, о которых никто не просил, с сияющими глазами человека, внезапно обнаружившего благодатное поле для миссионерской деятельности.
